Десять дней

Тревор пришёл на следующий день, и на следующий за ним, и потом приходил уже без всякого предлога — просто стучал, входил, садился на подоконник, который за эти дни как-то сам собой сделался его местом, и спрашивал: «Ну?»

«Ну» могло означать что угодно. Как нога. Что вы читаете. Что вы думаете о профессоре Хэдли, который на лекции по риторике сегодня трижды назвал Цицерона Катоном. Холмс поначалу отвечал коротко, потом — всё длиннее, и к четвёртому дню поймал себя на том, что в половине пятого начинает прислушиваться к лестнице.

Это его несколько встревожило. Он не привык ждать людей.

— Вы всё время на меня смотрите, — сказал Тревор на пятый день. — Не в глаза, а как будто куда-то рядом. На ботинки. На манжеты. Это что, привычка?

— Метод, — сказал Холмс.

— Метод чего?

Холмс помолчал. Никто прежде не спрашивал. Брат знал и так, а больше никому не было дела.

— Всякий человек, — сказал он медленно, подбирая слова, как подбирают реактивы, — носит на себе свою биографию. Большинство об этом не догадывается. На ваших ботинках, например, глина — не наша, не городская: наша серая, а эта рыжая, с мелким гравием. Такая есть у реки, ниже мельницы. Вы ходили туда сегодня утром, до лекций, и шли быстро: брызги высоко, до середины голенища. В руках у вас ничего не было, иначе вы бы оступились на мостках, а вы не оступились — ни одного пятна на коленях. Значит, вы ходили туда гулять с собакой. Бобби уже прощён.

Тревор посмотрел на свои ботинки так, будто видел их впервые.

— Беннет сказал, что если Бобби ещё раз кого-нибудь укусит, он его утопит, — признался он. — Так что гуляем подальше от людей. Хорошо. А что ещё?

— Ещё?

— Ну, что ещё на мне написано? Раз уж я такой читаемый.

Холмс колебался. Опыт подсказывал, что на этом месте люди обычно обижаются: одно дело — глина на ботинках, другое — то, что человек предпочёл бы не показывать. Но Тревор сидел на подоконнике и ждал с таким откровенным, почти мальчишеским интересом, что Холмс решил рискнуть.

— Вы пишете домой чаще, чем получаете ответы, — сказал он. — Письма отцу. На среднем пальце у вас чернильная мозоль, свежая, а в ящике для корреспонденции внизу за всю неделю не было ни одного конверта с норфолкским штемпелем — я слышал, как Беннет разбирал почту, он читает адреса вслух. Вы беспокоитесь о нём. Не о его здоровье — тогда писали бы сестре или врачу. О чём-то другом.

Он остановился. В комнате стало очень тихо; где-то внизу Беннет гремел угольным ведром.

— Простите, — сказал Холмс. — Это было лишнее.

Тревор отвернулся к окну и долго смотрел во двор.

— Нет, — сказал он наконец. — Нет, всё верно. Только я сам не знаю, о чём. Он… отец очень крепкий человек. Сильный. Он всего добился сам — золото, Австралия, потом земля в Норфолке. Его все уважают. А последние месяца два он пишет какие-то странные письма. Короткие. И ни о чём. Раньше он писал о лошадях, о соседях, о судебных делах — он ведь мировой судья, у него всегда есть что рассказать. А теперь: «Здоров. Погода стоит хорошая. Учись прилежно». Как будто ему кто-то смотрит через плечо.

Холмс ничего не сказал. Он вдруг ясно понял, что это — первая настоящая загадка, которую ему кто-то доверил, и что он не имеет ни малейшего права радоваться ей. А он радовался. Где-то внутри, под одеялом и под раненой лодыжкой, что-то встрепенулось и навострило уши, как Бобби у мельницы.

— Вы можете показать мне письма? — спросил он. И тут же, спохватившись: — Если хотите.

* * *

Писем было одиннадцать. Холмс разложил их на одеяле в хронологическом порядке и долго рассматривал, пока Тревор ходил за чаем.

Первые шесть — длинные, размашистые, с кляксами, какие ставит человек, который пишет быстро и с удовольствием. Почерк крупный, нажим сильный, особенно на заглавных. Последние пять — короче, аккуратнее, и нажим слабее, будто рука устала или будто писавший держал перо осторожно, по-чужому.

Но почерк был тот же. Это Холмс проверил трижды, сличая петли у «д» и «у».

Бумага тоже была та же. Чернила — нет: в первых шести письмах — обычные железо-галловые, порыжевшие по краям, в последних — синие, анилиновые, которые только начали продавать в провинции. Это ничего не значило. Человек мог просто купить новую бутылку.

А ещё в последних пяти письмах ни разу не было упомянуто ни одно имя. Ни соседа, ни слуги, ни лошади.

Когда Тревор вернулся с двумя кружками, Холмс лежал, глядя в потолок, на свою Темзу между Ричмондом и Гринвичем.

— Ну? — сказал Тревор.

— Ваш отец боится, — сказал Холмс. — Не болен и не под чужим надзором — пишет он сам, и пишет свободно. Но он боится, что письма может прочесть кто-то ещё. Кто-то, кто живёт в доме или бывает в нём.

Тревор поставил кружки на стол, очень осторожно, как будто они были налиты до краёв, хотя они не были.

— Вы это всё — по чернилам?

— По именам, — сказал Холмс. — По тому, чего нет.