Монтегю-стрит, январь

Клиентов не было уже девятнадцать дней.

Холмс знал это точно, потому что каждое утро делал карандашом отметку на косяке двери — не из сентиментальности, а для статистики. Девятнадцать отметок выстроились аккуратным столбиком, как солдаты, которым не дают приказа наступать.

Хозяйка приносила ему завтрак в восемь, обед в час и в шесть — чай с таким выражением лица, будто чай был последним, что она готова сделать для молодого человека, который не платит вовремя, жжёт по ночам реактивы и держит на каминной полке человеческий череп. Череп, если быть точным, был не человеческий, а обезьяний, но Холмс решил не уточнять. Её ужас казался ему по-своему ценным: он заполнял комнату хоть каким-то чувством.

В окно было видно угол Британского музея, серый, мокрый, с двумя голубями на карнизе. Голубей Холмс изучил досконально: самец, самка, самка хромает на левую лапу, самец ест первым. Больше в окне изучать было нечего.

Он взял скрипку.

Играть было некому, и поэтому он играл не то, что положено, а то, что хотелось: сначала кусок из Мендельсона, потом — без перехода — что-то своё, неровное, похожее на лестницу, по которой поднимаешься в темноте и не знаешь, сколько осталось ступенек. Смычок был старый. Одна струна — ре — всё время уходила на четверть тона вниз, и он подтягивал её не глядя, по звуку, как другие поправляют воротник.

Снизу постучали в потолок. Хозяйка.

Холмс сыграл ещё восемь тактов — ровно восемь, из принципа, — и опустил скрипку.

* * *

Вечером, когда фонарщик прошёл по улице и Монтегю-стрит сделалась жёлтой и блестящей, в дверь внизу позвонили.

Холмс не пошевелился. Он слышал, как хозяйка открыла, как кто-то заговорил — мужской голос, негромкий, с северным выговором; как хозяйка сказала: «Второй этаж, но я не ручаюсь»; как заскрипела лестница под чьими-то осторожными шагами. Человек был немолод, тяжёл, в мокром пальто. На четвёртой ступеньке он остановился, будто передумал.

Холмс встал и открыл дверь раньше, чем тот успел решиться.

— Входите, — сказал он. — Вы пришли по делу о пропавшем брате. Нет, не удивляйтесь. Садитесь к огню и расскажите всё с самого начала.

Он не знал, что пропал именно брат. Это была догадка — наполовину по трауру на рукаве, наполовину по тому, как человек держал в руке сложенную телеграмму. Но догадка оказалась верной. Позже он научится не гадать вслух.

А пока он стоял в дверях, освещённый со спины огнём, и чувствовал, как девятнадцать отметок на косяке превращаются в двадцать — и как двадцатая означает совсем не то, что предыдущие.